Грани света>Платонова Татьяна Юрьевна>Рыцари грааля

Часть 4 Глава 5.2.

Утром Молчун уже был совершенно спокоен, сам выпил успокоительный отвар и пошёл к озеру. Там он, глядя на зеркальную поверхность воды, без особых усилий начал разговор с собственным сердцем. Никогда ещё он так долго не беседовал с ним — всегда его отвлекали какие-то дела. Тут же, впервые в жизни, он просто бездельничал уже три дня да к тому же находился в крайне возбуждённом состоянии. Он попытался выяснить всё до последней точки, но это «всё» ему до конца не давалось. Но даже того, что он понял, было достаточно, чтобы в целом уяснить происходящее. «Вот это да! — думал он. — Кто бы мог представить такое? Какому разумному существу может в голову прийти такое путешествие? А мужики-то, тоже мне, друзья, называется... Впрочем, узнаю знакомый метод: решай всё сам, без подсказки. Без подсказки чокнуться можно. Интересно, кто такой Наполеон?»
  К обеду Молчун вернулся, достал грамоту из котомки и положил на стол:
  — Я так понял, ни к чему мне она. Её продать можно, верно? Деньги-то хоть сейчас какие?
  Михаил молча достал из кармана бумажки.
  — Да их сделать-то пара пустяков. Я думал, золото нужно. С ним, конечно, посложнее будет, забыл я многое, но всё равно вспомнить можно. Ты-то должен лучше меня про это знать, — Молчун повернулся к Ивану.
  — Я ничего не помню. Да и ни к чему это сейчас. И делать что-либо, кроме необходимых для жизни документов, мы тоже не имеем права. Живём на одну зарплату. Среди нас один только бизнесмен — Михаил. Он-то нас и подкармливает в случае необходимости. Поэтому грамота твоя пригодится. Но мы её музею продадим, чтобы в стране она осталась, а там деньги дают небольшие.
  — Делайте, как знаете. Что ты там давеча про телефон говорил?
  — Телефон — это когда тебя на расстоянии большом слышать можно. Ну, к примеру, отсюда можешь с Питером говорить.
  — А чего тут удивительного? Я и с Индией могу говорить. Вот сейчас свяжусь с монастырём тибетским и поговорю с настоятелем. Тоже мне, удивил!
  — Прав ты, Молчун. Мы с этой цивилизацией и техникой забыли о собственных способностях. Зачем нужно в трубку кричать, деньги платить, когда куда проще в себя погрузиться и сосредоточиться. Ты, я вижу, уже всё понял?
  — Нет ещё. Я наконец-то сердце услышал, с ним побеседовал. Оно мне многое объяснило. Теперь нужно через сердце в Безмолвие погружаться, а там уж я быстро освоюсь. У меня способности большие, а они не умирают. Что им от того, что я несколько дней не в себе был? Подождите, завтра-послезавтра всё про вас узнаю, все ваши мысли и помыслы. Попробуйте тогда посмеяться!
  Длинная речь Молчуна всех снова развеселила.
  — Молчун, ты почему вопросы не задаёшь?
  — Слово себе дал сам всё выяснить.
  — А ты со своим «сам» гордыню случайно не вырастишь?
  — Не выращу, — буркнул Молчун, а потом, подняв голову, вдруг спросил:
  — Наполеон — это кто такой?
  Его слова поглотил взрыв хохота.
  — Рыцари Мои верные! Вам по Земле идти и человечество падшее к звёздному небу вести! Мудрости
  семя сейте, наполняйте Любовью сердца. Благословеньем деяний над вами рука Творца. Души свои не жалейте, сердцем творите добро! Подвигом вышним украсьте земное ваше чело! Рыцари Мои верные! Любовь Моя с вами всегда. Благословляю на подвиг земные ваши сердца!
  Молчун сидел задумавшись на полюбившемся ему пригорке. К нему подошёл Иван:
  — Ты грустишь?
  — Совсем нет. Диву даюсь, как всё чудно складывается. Сколько уже по земле прошёл, сколько на своём веку повидал, а удивляться не перестаю! И никакие мне клятвы не помогают.
  — Хорошо ещё, что ничего не отрицаешь. Большинство людей ведь как к новому и удивительному относятся? Они говорят: «Не может быть!» Они себя в рамки собственного узкого сознания заперли и оттуда на мир смотрят, да ещё и судят его, и объяснить пытаются из темницы своей. Ты же, как и все мы, приучен смотреть на мир широко, не ставя себе заслонов в виде собственной неразвитости. У нас как принято? То, что не понимаю сегодня, — пойму завтра. А у людей как? То, что не понимаю сегодня, понимать не собираюсь, потому что этот взгляд на вещи неправильный. Я с такими узколобыми на каждом шагу сталкиваюсь. Но что делать? Привык уже. Потихоньку, помаленьку пытаюсь их расшевелить, чтобы они из своей каморки голову высунули и на мир посмотрели. Это очень трудно на самом деле — и мне, и им.
  — Я тебя по двум воплощениям знаю, — сказал Молчун, — но ты внутри уже тогда таким был: всё новое искал, хотел широко мир видеть. Ты хоть знаешь, кем был-то?
  — Нет, особенно не интересовался. Хотя поначалу, когда только в Безмолвие проникать начал, очень любопытство брало. А потом понял, что бесполезное это занятие — только энергию отнимает, а толку от самовольного влезания в свои жизни никакого. Если нужно из воплощения взять что-то полезное, тебе говорят об этом прямо, но тогда держись — столько сего обрушивается!
  — У меня по-другому. Смотрю на человека — и он весь раскручивается, и жизни его вихрем проносятся, но не целиком, а какие-то ситуации, как картинки. Но мне это сильно мешало, и я стал учиться видеть по-другому, без картинок, сердцем. Правда, если надо, я и картинки могу посмотреть.
  — А я так вообще ничего не вижу, — сказала подошедшая Татьяна Андреевна. — Я больше ощущаю.
  Нового человека как бы по вибрациям чувствую и глазами сердца смотрю. Потом у меня знание о нём внутри рождается.
  — Это самое верное. Человек должен развивать в себе чувствознание и духоразумение. И никто ему
  помочь здесь не в силах, а научить — тем более. Сам должен стараться, в действиях каждого дня.
  — Не думал я, что человек даже к своим способностям привязаться может, — вдруг вставил Молчун. — Я всегда знал о своих талантах, но считал их делом обычным, иной раз и не замечал. А вот на
  три дня их лишился, так мир будто рухнул: не мог концов связать. Оказывается, даже за свои способности нужно Бога каждый день благодарить.
  — Да, да, воистину так, — сразу согласилась Татьяна Андреевна. — Я не устаю благодарить Создателя а то, что он свёл меня с такими людьми. Ещё я благодарю Его за своё умение ладить с неразумными созданиями и поддерживать их. Иной раз люди идут ко мне со своими болезнями, а у меня откуда что берётся? Знаю я, как и чем их лечить, а всего-то у Ивана насмотрелась, чем он больных потчует.
  — Ну вот ещё! — Молчун махнул рукой. — Тебе граф всё это показывал, и его ты, — Молчун указал на Ивана, — сколько выхаживала! Такое разве забудется?
  — Какой граф? — удивилась Татьяна Андреевна.
  — Эх вы, — Молчун с досадой отвернулся. — Память куриная, — тихо пробормотал он.
  — Молчун помнит то, что нам знать не дано, — сказал Иван.
  — То есть как это не дано? Ты что это говоришь такое? Я сам на тебя сколько трудов положил, втолковывал, разъяснял, учил даже! «Знать не дано!» Тоже мне, рыцарь учёный! Лекарит он где-то в университетах, а графа — забыл?! Ну-ка, вспо-минай быстро!
  Молчун опять было разошёлся, но подошли Сергей с Михаилом, и он почему-то успокоился.
  — А почему ты при мне тише становишься? — спросил Сергей.
  — Ты здесь ни при чём. Я наставника своего уважаю. Он столько для меня сделал! И для человечества!
  — Ты, Молчун, сам себе противоречишь. А Иван что, для человечества ничего не сделал?
  Рыцари стояли в Храме, в сосредоточенном молчании взирая на алтарь. Творилась неслышимая молитва, и сердца их напряглись в ожидании. Вдруг всё засияло непередаваемым светом, и взору явилась Чаша.
  — Прими Чашу, Один!
  Один подошёл к алтарю и исчез в ослепительном Свете. Не стало рыцаря, а только его сердце, ставшее единым с Чашей, видели воины. Семь Лучей неожиданно пронзили пространство, и Чаша-Сердце засияла Изумрудным светом.
  — Скрижаль Изумрудную подаришь людям, Сын Мой!
  — Да будет воля Твоя!
  Семь Лучей стали невидимыми и вдруг засияли с новой силой. Чаша-Сердце осветилось Синим светом.
  — Скрижаль Сапфировую в дар принесёшь, Сын Мой!
  — Да будет воля Твоя!
  Снова исчезли Лучи, и на безмолвное пространство обрушился Огонь. Всё заполыхало немыслимыми огненными красками, и вновь раздался Голос:
  — Скрижаль Огненную оставишь человечеству, Посланник Богов!
  — Обет, Вечности данный, исполню! Да будет нераздельное естество моё творить во Славу Единого Сущего!
  — Прости ты меня, я ещё не всё до конца по местам расставил, — проговорил Молчун. — Смотрю на тебя, а сам то аббатство вижу, то скамейку в парке, то Луизу, склонившуюся над умирающим.
  — А это кто? — спросила Татьяна Андреевна. — Мою дочку так зовут.
  — Это ты себя увековечила. Тело не помнит, а дух знает. Знала бы, сколько раз его от смерти спасала.
  — Что вы тут делаете? — спросил подошедший Фёдор.
  — Матушку твою вспомнить прошлое хочу заставить, а она ни в какую.
  — Кто тут мама моя? Сергей? — засмеялся Фёдор.
  — Нет, Татьяна.
  — Да мы с ней почти ровесники!
  — Ну что делать? Духу же не прикажешь под тебя работать. Он свою линию гнёт, свой узор составляет.
  — Ничего не попишешь, признаю я в вас, Татьяна Андреевна, матушку свою, — Фёдор поклонился.
  — Чего расшаркался? Она тебе потом женой была, ты столько её крови выпил, распутник!
  — Господи прости, так у нас тут сплошное кровосмешение!
  — Это человек всё путает, плоть его необузданная. Дух — свое, а тело — своё. Я вот сколько его
  предупреждал, — Молчун ткнул пальцем в Ивана, — что с энергией нужно осторожно обращаться, потому что она личностей не знает, всё равно своё возьмёт. Начудил он, видно, с распутством своим много, а теперь вишь какой строгий! Лекарит!
  Все с большим интересом слушали Молчуна. Хоть и уверяли они в отсутствии любопытства по поводу своих воплощений, а всё равно было очень интересно узнать о себе нечто новое.
  — Интересно, где же ты двести лет болтался? — дивился Молчун, вглядываясь в Ивана. — Почему-то не вижу ничего.
  — Это немудрено. Та область, где он был, — запредельная. На ней печать особая стоит.
  — Я с таким однажды столкнулся, помнится, — сказал Молчун. — Глупый я был, дурак сопливый, а захотел на графа взглянуть — и не могу: пелена перед глазами. И тут почему-то так же.
  — А ты подумай, Молчун, — сказал Михаил. — Мы пока костёр разожжём.
  Молчун отошёл в сторонку и сел думать. Минут через пять он вскочил и подозвал Ивана:
  — Я тут на интереснейшие вещи натолкнулся. Ты мне можешь кое-что разъяснить?
  — Давай походим, — сказал Иван. — Когда-то ты мне втолковывал прописные для духа истины, теперь я тебе расскажу.
  — Так ты всё помнишь?
  — Не всё, но многое. Но мой взгляд на события от твоего отличается. Слава Богу, мы все приучены не спорить и принимать разные точки зрения. Так вот, после того воплощения, когда все накопленные несбалансированные энергии вылезли наружу, мне нужно было пройти очищение.
  — Знаю, я сам в деревне год жил.
  — Нет, это совсем другое. Ты очищался от атмосферной грязи, если можно так выразиться, а я должен был привести в порядок энергетику. Я был воплощён учеником в одном далёком монастыре. Я, будучи в теле, прошёл полный курс духовного развития, был обучен методам самодисциплины и многим техникам, испокон веков известным Великим Мастерам. В меня были вложены все Истинные Знания. Они усваивались через дух и плоть и потому достижимы только в процессе трансмутации организма. Даже я сам могу пользоваться ими, лишь открывая сердце и жертвуя собой во имя эволюции.
  — Вот это да! — сказал Молчун. — Теперь мне всё ясно. Понятно, почему пелена висит. Зовут нас, пошли к костру.
  — Ну что, Молчун, освоился? — спросил Михаил.
  — Почти. Но я вам это попомню. Через сто, двести лет — всё равно отыграюсь.
  — Ты что, собрался на Земле надолго остаться?
  — Я бы хоть сейчас ушёл, да не могу — долг не пускает. Много дел незавершённых осталось. Как же мир без меня будет? А люди? Они — неразумные, как дети малые, за ними глаз да глаз нужен. Нет мне пути, ещё порядок наводить и наводить. Вас вот снова нашёл. Хоть и вредные вы, а без вас тоскливо. Одиночество мучает. Мне необязательно, чтобы ря-дом сидеть и друг за дружку держаться, — мне знать надо, что вы неподалёку обитаете и я до вас добраться на ковре-самолёте могу.
  — А ты знаешь, ковры-самолёты на самом деле существуют. Только они больше на летающие ящики похожи.
  — Что, сделали уже? Видел я их, показывали мне достижения науки, только странно всё было, не верилось, что такое сотворить можно. А вот нате-ка, уже придумали. Год-то какой на дворе?
  — Конец двадцатого века.
  — Да вы что?! — Молчун подскочил от удивления. — Уже? Сроки близятся. Время на исходе. Вы людей-то хоть готовите? Разъясняете им, что к чему?
  — Вот ты иди в город и сам их готовь. А мы посмотрим, что из этого получится. Первым делом, на
  площадь центральную выйди и скажи, что ты прямиком из восемнадцатого века. Шёл, шёл — и свернул по дороге. Потом начни рассказывать о конце мира, о сроках. Ты не бойся, мы тебя не бросим — неподалёку стоять будем. Как очень много народу соберётся — мы тебя в охапку и бежать.
  — Зачем бежать-то?
  — Чтобы они тебя от восторга не задушили. Знаешь, как теперь люди пророков любят? Они за ними кареты белые посылают, правда, без лошадей, но с красными крестами.
  — Как у крестоносцев?
  — Похоже, только формы они другой.
  — Как же так? — удивился Молчун. — Разве можно символ менять?
  — Вот я о том тебе и толкую. От таких карет подальше держаться нужно.
  — Понятно. Ложью мир опутали. Значит, когда правду говоришь, за тобой ложных крестоносцев посылают. А когда врёшь?
  — А вруны здесь почти в каждом доме сидят. Они о себе громко заявляют.
  — Это же сколько их мир заполонило?
  — Тут им, дорогой, опять наука помогла. Изобрели ящик такой — телевизор называется. Врун дома сидит, а его в каждом соседнем доме видят. И слышат.
  — А за такими кареты белые с крестами ездят? — спросил Молчун и сам себе ответил: — Нет, наверное, не ездят, откуда им знать-то, в каком он доме прячется?
  Со смеху покатывающийся Фёдор уже не выдержал и остановил Сергея:
  — Погоди ему о жизни нашей рассказывать. Дай передохнуть. А с тобой, Молчун, не соскучишься. Уж очень у тебя правильный взгляд на жизнь. Только с таким взглядом лучше тебе в городе не появляться.
  — Что же вы меня всё городом пугаете? Собрали кучу народа вместе — не видел я такого, что ли? Питер тоже громадный — там тысяч триста живёт или около того.
  — А сейчас в городе живёт миллион, два, три, десять, — ответил ему Иван.
  — Ой, да разве такое может быть? — схватился Молчун за голову. — И правда, страшно. Нет, пока сам не увижу — не поверю.
  — Вот видишь, и ты стал Фомой неверующим.
  — С вами станешь! Поди разберись, когда вы шутите, а когда нет. Небось тоже врать научились?
  — Нет, — вступилась Татьяна Андреевна. — Они никогда не врут. А мир, правда, лживый стал, и когда люди в нём правду говорят, то она какой-то странной выглядит, а иногда — смешной.
  — Ну да, — опять начал своё Сергей, — народу собирается иной раз послушать — не счесть. Огромные залы набиваются, и за это ещё и деньги платят.
  — Как концерты, что ли? — спросил Молчун.
  — Да, вечер юмора называется. А люди со смеху помирают, когда правду о себе слушают.
  — А рассказывает-то кто? Не из наших?
  — Слушай, Иван, — Сергей обернулся к нему, — а я правда не думал: может, там кто из рыцарей?
  — Что ты! Рыцари за правду денег не берут. Ты вот Молчуна на площадь выведи — за ним карета белая подъедет быстро, а на эстраду — овации до утра не смолкнут, озолотят.
  — Может, тебе. Молчун, на эстраду податься? — задумчиво спросил Сергей. — Эх, образования у тебя нет соответствующего, а то бы ты всех за пояс заткнул.
  — А что, правде теперь специально учиться надо? — спросил Молчун. — Я хоть университетов и в глаза не видывал, но правду и так говорить умею. Потом, языков сколько знаю! На любом правду говорить могу.
  А кто спрашивать будет, имею я образование или нет? Кто знает-то? — серьёзно рассуждал Молчун.
  Фёдор уже спокойно сидеть не мог. Он то садился, то вставал, потом не выдержал:
  — Молчун, если ты ещё хоть слово скажешь, я лопну. Ты же видишь, что я уже даже смеяться не могу.
  — Ничего, тебе полезно меня послушать. Видать, тоже от правды отвык, раз так мучаешься. Может, я и впрямь на эстраду подамся. Да и от карет белых всё подальше. Слушай, Сергей, как попасть туда?
  — Диплом нужен, — ответил Сергей.
  — Так я его враз нарисую. И денег ваших понаделаю, чтобы не люди мне платили, а я им сам эти бумажки в конце раздавать буду.
  — Ты станешь самым популярным юмористом в мире, — сказал Михаил. — Мужики, я его назад отведу. Пускай он в горах сидит. Дикий какой-то. Никак не приручится.
  — Ага, — сказал Молчун, — и тебя эта зараза не обошла. Приспосабливаешься, совесть не слушаешь. Хочешь, чтобы я, как и все вы, по миру как медведь ручной ходил и делал всё так, как здесь, в болоте лягушачьем, принято?
  — Ты сам сюда пришёл, забыл? Это лягушачье болото надо в дворец царский превратить, чтобы дышать тут легко было. Люди задыхаются от смрада собственных мыслей, а не понимают, отчего болеют. Мы помочь им пришли и вынуждены жить по законам этого мира, да при этом ещё и себе не изменять, своей высшей природе. Трудно это, ох как трудно, но мы рыцарствуем и здесь, в стране врунов и царстве лжи.
  — Молчун, ты не думай о нас плохо. Если бы мы не шутили да не смеялись, мы бы завяли, как полевые цветы вблизи костра, — сказал Иван. — Ты же сам знаешь, как наши деяния оцениваются вверху.
  Это люди могут судить нас по-своему, на свои болотный лад, а там у нас мерки ведь совсем другие. Мы можем прослыть здесь святыми, и люди не дадут нам покоя, пытаясь проверить нашу святость. Они будут следить за нами, проверять, не курим ли, не пьём ли, как сидим, как ходим. Разве этим меряется духовность? Неужели, если я чист сердцем, но буду курить, Бог от меня отвернётся? Узколобые создания судят по себе. Если им что не даётся, они это в тебе искать будут, а уж если заметят, что куришь или ешь не то, что им кажется нужным, так они от радости прыгать будут — дескать, уличили тебя в не-святости. Чтобы не давать им повода торжествовать в своей ограниченности, мы не курим, не пьём, не гуляем, живём честно, говорим правду, смеёмся и ведём себя в остальном, как и все.
  — Да знаю я вас, — махнул рукой Молчун. — Назад никуда не пойду, — он посмотрел на Михаила, —
  буду тут с вами лямку до конца тянуть. В город тоже пока не пойду и на эстраде выступать не буду.
  Осмотрюсь, а там решу, где моё место.
  — Вот и хорошо, — сказал Сергей. — Мы тоже подумаем, куда тебя определить. Ребята, ему документы нужны. Пошли домой пространство сотрясать.
  И они, потушив костёр, пошли в дом.
  Через час Иван торжественно вручил Молчуну паспорт, диплом филфака и ещё какие-то удостоверения лингвистических курсов.
  — Может, мы ему ещё и права сделаем? Вдруг он решит полетать в городе? Что гаишнику предъявлять будет, если на красный свет затормозить не успеет? — спросил Михаил.
  — Обойдётся без прав. А то и впрямь полетать захочет, — сказал Сергей.
  — О чём вы? — спросил Молчун, а потом задумчиво добавил: — А чтобы на самолёте летать, права нужны или диплом?
  — Билеты тебе нужны. И деньги, понял?
  — Вот смотрю я на вас и удивляюсь. Погрязли вы в мирских заботах: дипломы, билеты, паспорта, права! Чего только не придумали! Давайте всё отменим.
  — Нельзя. Вмешиваться в жизнь нельзя. И ты не вздумай, — предупредил Молчуна Сергей.
  — Не буду, — Молчун повернулся к Ивану. — Спасибо за бумаги твои.
  Потом он начал их внимательно рассматривать, взял в руки паспорт, покрутил, повертел и спросил:
  — А если я отсюда уйти вздумаю, какому музею можно грамотку эту продать?
  — Да кому он нужен-то?
  — Видишь, и не нужен уже оказывается! Чудно всё. Грамота матушкина музею нужна, а паспорт — нет! Эх, царица моя, — Молчун укоризненно посмотрел на Ивана. — Доброго-то сколько мне сделала! Даже сейчас помогает.
  — А я тебе не помогаю? - спросил Иван. — Паспорт тебе сделал, диплом. Ну, никакой благодарности.
  — Почему? Я тебе спасибо сказал. Вы мне объясните, что мне кому показывать следует?
  — Ты, Молчун, без нас никуда пока не пойдёшь. Мы сами разберёмся. А показывают у нас паспорт.
  — Я и букв ваших не знаю. Непонятно мне всё.
  — Хорош у нас выпускник филфака! Да ещё и лингвист. Все древние языки знает, а своего не разумеет! Чтобы время не терять, будешь грамоте учиться. Татьяна Андреевна, займётесь с ним?
  — Конечно, с удовольствием. И математике научу.
  — Чего ей учить-то? Я её помню.
  Мужики только рукой махнули: как теперь его знания почти трёхсотлетней давности применить? Но у Молчуна действительно были лингвистические способности. Татьяна Андреевна ему начала объяснять структуру языка так, как привычно ей было по школьной памяти, а Молчун враз всё переставил, схему нарисовал, сравнил и через три дня в русской грамматике разбирался лучше всех остальных. Но когда Татьяна Андреевна приступила к математике, её воистину ждал сюрприз.
  — Михаил, Фёдор, — услышали они её голос, когда бродили в лесу. — Идите к нам.
  У Молчуна и Татьяны Андреевны был излюбленный пригорок на берегу озера, и они почти не сидели в доме, а уходили с книжками чуда.
  — Вы посмотрите, что Молчун чертит.
  Она передала Михаилу листки, исчерченные Молчуном.
  — Да откуда ты взял это? — рассматривая бумаги, говорил Михаил. — Ты знаешь, наши производственники бьются над станками уже месяца четыре, но сделать ничего не могут. Я не хотел импортное оборудование закупать, поскольку наше-то покрепче будет да понадёжнее, ну и дал задание своим разработчикам. Вот они и бьются над новыми деталями, но пока не выходит у них то, что задумали. А ты тут всё нарисовал.
  — У меня все чертежи и формулы тут хранятся, — Молчун хлопнул себя по голове, а потом, спохватившись, по груди. — Тут, наверное. Нам герцог всё втолковывал, ну и граф разъяснял. Я каждое слово помню, хоть тогда и не понимал всех формул, что они писали.
  — Кулибин ты наш! — сказал Михаил. — Никуда тебя не отпущу. Будешь со мной Север поднимать, к жизни новой его вести. Совсем край запустили, никто сюда ехать не хочет. Мы тут с тобой порядок наведём.
  — Нечестно получается. Вас тут трое тогда будет, а я опять один, — сказал Фёдор.
  — Один долго не будешь, — вставил подошедший Сергей. — Похоже, скоро наш отряд вырастет. Чую чьё-то приближение. Уж очень токи знакомые. Интересно, кто пробуждается к жизни?
  — Правильно вы говорите, — сказала Татьяна Андреевна. — Мы же в царстве мёртвых пребываем. Поэтому любой огонёк, засветившийся в темноте, сразу виден. Вот когда все мёртвые восстанут, Земля оживёт!
  — Вот вы и Библию объясняете. А ведь большинство людей ждёт, когда это мертвецы костями греметь начнут! Речь-то о духе — себя вспоминаем, свои воплощения, своё прошлое. Вот как Молчун, например, — Сергей кивнул в его сторону. — Он же, себя вспоминая, бессмертным делается.
  — А я всё бессмертных вокруг себя искал, а о себе никогда не думал, — сказал Молчун.
  — Что ты, вот ты и есть у нас истинно обретший бессмертие. Восславим рыцаря! — и руки друзей сомкнулись в пожатии.
  Татьяна Андреевна схватилась за сердце.
  — Ну что, дорогая моя, — спросил ее Иван, — опять вас наши рыцарские сказки трогают?
  — Всё шутите! Живу на Земле среди вас и до сих пор сама себе не верю, что такое возможно!
  — Может, и я сплю? — вдруг засуетился Молчун. — Объясните мне без шуточек ваших — сон это или явь?
  — А ты как хочешь? — спросил Сергей. — Хочешь открыть глаза и оказаться в пещере у костра? А вы, Татьяна Андреевна, может, задремали в подземном переходе у своих цветов?
  — Только не это! — побледнела Татьяна Андреевна. — Я жить начала на пороге шестидесятилетия, а вы говорите «сон».
  — Ты мне брось такие слова говорить, — Молчун грозно обратился к Сергею. — Хватит, натерпелся от вас! Сам в пещеру иди, если охота, и спи там у костра! Я пришёл Север подымать, тут до конца и останусь!
  — Раз так, пойдёмте к воде, посидим у костра и споём нашу старую рыцарскую песню, — предложил Иван. — Завтра у нас последний день здесь, в Беловодье, — он покосился на Молчуна, — а потом мы отправляемся в мир.


грани света